bilzho

Еще серия новых картиночек

2007-11-01T08:00:05Z

Вышла новая колонка в "Известиях"

2007-10-31T12:19:28Z

Для меня устойчивое словосочетание "старый большевик" - это совсем другой смысл и другой цвет, это моя бабушка.

bilzho @ 2007-10-30T14:00:00

2007-10-30T11:00:26Z

Извините, дорогие жжисты, что не смог сразу по горячим следам рассказать и прокомментировать известную программу, в которой я был скромным участником. Был занят, да и отходил от происшедшего. Немножко могу добавить "желтизны", но совсем чуть-чуть.

Приехали. Мы со Свинаренко налили себе немного коньяку, грамм по 50. Подошел Миша Леонтьев: "А чего это вы выпиваете, а я нет?" Я ему сказал: "Миша, ты сегодня против нас, как и обычно в последнее время, поэтому я с удовольствием налью тебе побольше. Налили Мише грамм 100, в надежде, что, может быть, он заснет во время передачи. Тем более, эти 100 ложились уже приблизительно на 100, а может быть и на 200.

Но надежды не оправдались, Миша не заснул. А зря - заснул бы, и ему было бы тоже лучше.

Ну, и дальше пошли на передачу.

Именно тот тон, который выбрал Витя Ерофеев, был, на мой взгляд, абсолютно правильный. Нельзя было бы быть артистом против артиста и, на мой взгляд, артиста безукоризненного. Нельзя было повышать тон, переходить некую грань. Нужно было быть подчеркнуто вежливым, подчеркнуто спокойным и ироничным. А также, каждый довод должен был быть очень аргументированным. Что и продемонстрировал нам Витя. Я как психиатр поражался его выдержке: он был очень психотерапевтичен.

Что касается наших выступлений, то в этой передаче строгие правила: секунданту дается 4 минуты. Причем, за эти 4 минуты нужно высказать свою позицию, задать вопрос, услышать ответ, потом задать еще вопрос и так далее. Практически, это нереально. Поэтому изначально быть секундантом – это значит подставиться.

Я хотел именно от Михалкова услышать то, что он искренен в своих последних выступлениях, высказываниях и действиях. Он об этом сказал и дальше пустился в рассуждения и стал доказывать, что он любит президента. Хорошо, что он открылся и довел свою любовь до абсурда, и я понял, что он на эту тему может говорить долго, а я уже ничего не скажу. Поэтому, попытался – и успешно – его перебить.

Успел даже сказать, что это письмо не так безобидно, а он ведь, если вы помните, сразу сказал, что это полная ерунда и не стоит выеденного яйца, и письмо это он подписал аж три месяца назад и не знал якобы, что оно может быть вообще опубликовано. Я сказал ему, что именно после публикации этого письма пошли разнарядки на всякие митинги с просьбой ВВП остаться. Я успел даже спросить его, к кому он относится – к интеллектуалам, которые обслуживают власть, или к интеллигентам, которые должны быть к власти в оппозиции (слова его брата Михалкова-Кончаловского), на что герой сказал, что он "одевается в другом магазине".

Здесь Володя Соловьев меня заткнул, упрекнув в том, что я устроил партсобрание по разбору персонального дела Михалкова. Я, конечно, хотел ответить, что это жанр именно этой передачи, что это дуэль, а не программа, посвященная его творчеству, но ответить мог уже только бровями и выражением лица.

В защиту моего друга Игоря Свинаренко могу сказать лишь, что он просто не вписался в эти 4 минуты. Он хотел много сказать, но не успел. Просто у меня больше ТВ-опыта. Дальше он пытался написать что-то в записке, передать Соловьеву, но жанр передачи...

Смешны, конечно, были судьи, которые говорили всякие глупости в отношении того, что якобы у Михалкова были аргументы, а у Ерофеева нет. Хотя очевидно было, что все наоборот.

Между прочим, передача шла в прямом эфире на Сибирь и Дальний Восток. Там мы проиграли с перевесом в 80 голосов. А передачу, которая шла в записи, я смотрел уже дома. Кстати говоря, ничего из передачи не было вырезано. Я боялся, что во время рекламной паузы подкрутят голоса, и все время выбегал на кухню выпивать, но голоса не подкрутили.

Спасибо всем, кто голосовал. Между прочим, в своем объявлении я корректно никого не агитировал. Обратите внимание, там написано, что по законам программы нужно голосовать. Я никого не просил голосовать за нас, поэтому все упреки в этом смысле я снимаю. Также снимаю всякие упреки по поводу того, что в начале своего выступления я сказал, что робею, задавая вопрос Михалкову. Это действительно так, потому что я считаю, что со временем все его высказывания забудутся, а фильмы останутся. И роли тоже. Для меня первые его фильмы очень важны, заканчивая "Механическим пианино" и "Обломовым". Поэтому, наезжать на него, конечно, было непросто. Поясню, что сегодня мало кого интересует, каким человеком был, ну, например, Толстой. Ну, например, Достоевский. Ну, например, Жан-Люк Годар. Или Хичкок. Или Дисней. Только немногие знают, что это были люди непростые, а Дисней, например, был полный ублюдок и психопат. Ну, и так далее.

А после программы Никита Сергеевич доказывал уже просто в разговоре полную чушь, что письма якобы действительно не читал, и подписал не глядя. Якобы Зураб к нему подошел и подсунул с просьбой подписать. Тогда я попросил его ознакомиться, наконец, с текстом сегодня вечером. И он пообещал это сделать.

Ушел из студии он победителем. А вечерний эфир был впереди.

Скажу еще, что выяснилось, что Салахов это письмо не подписывал и, по моим сведениям, он очень переживает, но гордость ему не позволяет об этом говорить и доказывать обратное.

На мой взгляд, Соловьев был достаточно корректен и абсолютно неявно симпатизировал Михалкову. Так что наезды на него, во всяком случае, относительно этой передачи, мне кажутся несправедливыми.

Ну, вот, собственно и все.
Не ругайте меня и не ругайтесь между собой.
Будьте здоровы.

bilzho @ 2007-10-29T15:27:00

2007-10-29T12:27:54Z

Дорогие жжисты! Завтра я расскажу вам подробности про съемки программы "К барьеру!"

Новые картинки

2007-10-29T08:55:02Z

Железнодорожные заметки, видимо, окончание

2007-10-26T08:55:04Z

Соловецкий роман

Очень хотелось на Соловки. То ли потому, что это острова; то ли потому, что они в Белом море; то ли потому, что Соловки были окутаны духом диссидентства, а он в 19 лет пьянил; то ли...

В общем, в 1972 году с большими зелеными рюкзаками мы сели в поезд Москва – Кемь. Кемь, кстати, это аббревиатура петровских времен. Когда ссылали, накладывали резолюцию – «К Е... матери», а чтобы звучало как-то помягче, видимо, добавляли мягкий знак на конце. Вот и получилось – КЕМЬ. Впрочем, эти сведения я не проверял.

Нас было четверо: два моих школьных друга Саша и Юра и мой институтский друг Миша. Одним словом, советский художественный фильм. Романтический, любимый «Три плюс два». Только в отличие от героев фильма мы ехали не на Черное море, а на Белое, и не на машине, а на поезде, и пока не было никакого арифметического действия. Пока...

Попивая, как тогда водилось, какую-то гадость типа портвейна «Три семерки» или «Тринадцатый номер», мы неслись в плацкартном вагоне на Русский Север. На Соловки, но не в Соловки. Второй вариант означал ссылку, в лагеря. Предлог, а какая большая смысловая разница. Наш выбор был самостоятельным, поэтому «на».

Интересно, думает ли машинист о том, что в этой длинной гусенице, мозгом которой он является, на верхних и нижних полках, лежа, сидя, и стоя, и куря в тамбуре, спя, выпивая, закусывая, вспоминая свое прошлое, строя планы на будущее, мчатся судьбы. И у каждой впереди свои встречи – первые, последние, случайные, страшные, счастливые, короткие и длиною в жизнь. Четырьмя фрагментами внутренностей этой гусеницы, пьющими портвейн и строящими планы на будущее, были мы: три студента-медика и студент плехановского института.

В Кеми мы сменили железнодорожный транспорт на морской и сели на пароходик, то ли «Лермонтов», то ли «Пушкин». Сейчас не помню. Их было два, и они были одинаковые. Так вот где встретились поэты. В Белом море. В Кеми. По выходным они ходили вместе, по будням – один по четным, другой – по нечетным.

Не буду описывать Соловки. До сих пор для меня, видевшего много чудесных мест на земном шаре, это
остается одним из самых любимых и самых странных. Все. Не об этом сейчас. На Соловках мы
мужали, изучали историю нашей родины, слушая Галича и ведя антисоветские разговоры с прокуренными «Севером» и «Беломорканалом» диссидентами. Пили с ними водку из граненых стаканов и алюминиевых кружек.

Экскурсоводшами на Соловках были архангельские студентки. Вместо одной из этих экскурсоводш я водил экскурсии. И однажды, видимо, наговорил лишнего – в группах часто были дети репрессированных, и они осторожно спрашивали, где могут быть захоронения заключенных. А эта группа, не задававшая никаких вопросов, как оказалось, состояла из жен секретарей райкомов области. В общем, по их сигналу приехали из Архангельска два мужчины в штатском: «Где здесь у вас такой экскурсовод, в красных вельветовых штанах?»

Меня спрятали тогда, и никто меня не заложил из турбюро. Эти двое покрутились несколько дней и отвалили. А так бы прощай институт и здравствуй Кемь. Обошлось. А экскурсоводша эта, вместо которой я водил экскурсии, стала моей женой. Так что получилось «Четыре плюс один». На Соловки я возвращался еще много раз. Правда, уже не через Кемь, через Архангельск.

Мой друг Юра закопал там свои штиблеты: мол, вернусь, раскопаю. Не вернулся. Он закончил медицинский, стал гинекологом, потом была какая-то темная история с криминальным абортом. Его посадили, и вскоре нашли его красивое тело на обочине дороги. Но до того в его жизни случилась короткая, но большая любовь – к американке, защитившей диплом по русскому авангарду и работавшей в посольстве США. Но в его случае КГБ вмешалось – его любимую выдворили из СССР, а Юре предложили сотрудничество. Он отказался.

Миша стал проктологом, довольно известным в Москве, на Соловки он возвращался еще один раз – у него был роман с другой экскурсоводшей, но он не имел никакого продолжения, и Миша вскоре женился на нашей однокурснице.

Саша стал крупным государственным чиновником и был на Соловках еще два раза. Его женой стала дочь советского дипломата, работавшего долго в Париже.

Но, когда мы ехали в поезде Кемь – Москва в общем вагоне, мы ничего этого не знали. Мы пили портвейн и строили планы на будущее.

bilzho @ 2007-10-25T13:33:00

2007-10-25T09:33:17Z

Вчера со своим 4-летним внуком Егором я пошел на спектакль в детский «Сказочный театр на Таганке». Кукольный спектакль назывался «Золушка». Начался он с того, что дети слышали голоса «стражников-привратников» (еще до того, как они появились), которые что-то разливали, выпивали и это обсуждали: «Налей мне побольше!» и так далее. А на экране появлялись тени стаканов и их рук. Дальше куклы все время смешили детей тем, что падали и громко кричали. Но кульминацией была встреча Золушки с принцем. Она все время хохотала, падала, опять истошно и истерично хохотала и все время кричала: «Вот что такое счастье!» и «Как я счастлива!». Опять хохотала и что-то нечленораздельно говорила.
В этом месте мальчик сзади спросил свою маму: «Она беременна?». Я присмотрелся. У Золушки действительно на животе платье было несколько приподнято. Когда она захохотала в очередной раз, мой внук Егор сказал: «Я хочу, чтобы она была убита».
Дальше, к счастью, наступил антракт, и мы с Егором покинули театр, не дождавшись развязки. Поехали в магазин, купили «Малыш и Карлсон», и вдвоем смотрели его не отрываясь. Берегите своих детей и внуков!

Будьте здоровы,
всем привет.

Важное объявление

2007-10-25T08:49:59Z

Дорогие жжисты! Сегодня в передаче «К барьеру» по НТВ встречаются Никита Михалков и Виктор Ерофеев. Это их вторая встреча, в первой победил Ерофеев. Тема – известное письмо Никиты Сергеевича (+ 3) от лица всего творческого сообщества – http://www.rg.ru/2007/10/16/pismo.html
Секунданты у Ерофеева – Андрей Бильжо и Игорь Свиноренко. По правилам программы нужно звонить в поддержку одного или другого персонажа. Помните об этом!
Прямой эфир на Сибирь и запись – сегодня в 16.00. А сама программа идет в записи по НТВ – сегодня, в 23.10.

Железнодорожные заметки, продолжение

2007-10-24T10:50:03Z

Путешествие в Санкт-Петербург. И обратно

Летом меня отвозили на дачу в Покровку. Это 75 километров по Октябрьской железной дороге.
Засыпал я под уютный стук колес. А еще я любил сидеть на откосе и смотреть на поезда. Москва–Ленинград. Ленинград–Москва. «Синяя стрела». «Красная стрела».

Мой дед по линии отца, которого я не застал в этой жизни по причине того, что появился на свет после того, как его на этом свете расстреляли, родился в Санкт-Петербурге. У него было три брата. Александр окончил Петербургскую академию художеств и умер довольно рано. Петр уехал из Санкт-Петербурга с ансамблем балалаечников и домристов на гастроли в США и там остался со всем ансамблем. Потом у него была своя джаз-банда, и вроде бы он женился на афроамериканке. Так что не исключено, что в США живут черные Билжо.

Это не ошибка. Мягкий знак влез в фамилию моего папы случайно. Хотя, судя по документам, он стремился туда много раз еще у деда. Его вычеркивали, но он оказался очень твердым и добился своего.

Павел был третьим братом. Работал Павел на судостроительном заводе и был чемпионом Ленинграда по тяжелой атлетике. Во время блокады он потерял жену и двоих детей. После окончания войны у него образовалась новая семья. Когда в 13 лет я первый раз приехал со своим классом в Ленинград, он пришел на меня посмотреть и узнал сразу. Все Бил(ь)жо похожи друг на друга.

Дед Павел стоял, провожая меня на перроне Московского вокзала, в черном драповом пальто, и у него текли слезы. Больше я его не видел. Это, пожалуй, самое сильное впечатление от той школьной поездки в «колыбель революции».

Нет. Еще запомнились презервативы. Огромное количество презервативов, плавающих в Фонтанке. Мы всем классом перевесились через гранитный парапет набережной и наблюдали, как, подобно белым рыбкам, бледным корюшкам, кружатся в хороводе стайки да даже косяки веселых презервативов. Десятки, а может быть, и сотни. Это была весна. Нам было любопытно, весело и стыдно. Каждый раз потом, проходя
по Аничковому мосту, я заглядывал в Фонтанку. Где вы, одноразовые свидетели любви и ее защитники – резиновые изделия №2? Но река чиста.

Тогда в школьные 60-е годы мы ездили в Ленинград в сидячем вагоне. А потом я долго ездил в купе. Это были уже 70-е. Тема научных исследований звучала так: «Человеческий фактор в аварийности на флоте». Я тогда много знал историй и про столкновения судов, и про всякие другие происшествия с ними. Вот одна из них.

Наше судно в тумане в Босфоре въехало в двухэтажный дом, стоящий на сваях на воде. А на втором этаже – свадьба. Нос корабля появился за спиной жениха и невесты. Свадебный подарок. Белый пароход. Впрочем, все остались живы, только капитан потом покончил с собой.

Я работал с капитанами дальнего плавания Балтийского морского пароходства, а они работали на тренажерах. Серьезные мужчины нервничали, как школьники, а я изучал их физиологию.

В 90-е я ездил в Ленинград (Санкт-Петербург) на фестиваль «Золотой Остап» уже в СВ и уже в качестве художника. Всю ночь во всех купе выпивали и шутили ослепительно яркие люди. Вот только малая часть: Фазиль Искандер, Георгий Данелия, Эльдар Рязанов, Аркадий Арканов, Александр Ширвиндт, Александр Кабаков.

Первые фигурки «Золотого Остапа», которые вручали лучшим в области юмора, были из бьющегося материала. Случайное разбитие фигурок происходило во время распития за них в поезде Санкт-Петербург (Ленинград)–Москва. А я получил уже тяжелого, металлического «Остапа», которым можно было разбить все что угодно.

Как-то, когда я ехал получать эту премию второй раз, уже за телевизионную программу «Итого», я оказался в одном купе с Максимом Галкиным, то есть с 10 процентами сегодняшней звезды. Интеллигентный трепетный юноша с толстой книгой по филологии интересовался у меня, уйдет ли Дима Дибров из программы «Как стать миллионером» или нет. Максиму очень хотелось вести эту программу, и он этого не скрывал. Что, в общем, хорошо.

А теперь, в 2000-е, я езжу в Санкт-Петербург в навороченных «люксах» с рюшечками, телевизором и с удовольствием читаю журнал «Саквояж СВ». Особенно свои заметки. Но я по-прежнему люблю сидеть на откосе и смотреть на проходящие поезда.

Хочу подарить вам две коротенькие «штучки»

2007-10-23T09:05:01Z

Мой друг – скульптор из Воронежа Сережа Горшков – рассказал мне, что там есть дом, на котором был барельеф Сталина, который, в свою очередь, держал на руках девочку с цветами. Потом, в период разоблачения сталинизма, Сталина с дома срубили. Осталась только девочка с цветами, парящая в воздухе. На этом можно было бы закрыть эту зарисовку. Но… мистика. После дождя на мокрой стене проступает фигура Иосифа Виссарионовича. Вот так…

И вторая. Знакомый в Питере, Павел, сказал мне – дальше дословно я записал за ним – «у меня был одноклассник, который из сырой свеклы зубами выгрызал портреты членов Политбюро». Он сказал это практически без всякого юмора. Контексте был следующий: типа народных гениев много, любой может сделать всякую туфту и за это совсем не обязательно платить деньги.

Всем привет,
до скорой встречи.
Не ругайтесь между собой,
и не ругайте меня строго.

bilzho @ 2007-10-22T12:50:00

2007-10-22T08:50:02Z

Периодически вбрасываю в жж свежие картинки, которые были опубликованы в «Известиях», но здесь, в жж, они без газетно-редакционных комментариев. Я уже говорил о том, что так они и должны существовать, потому что они нарисованы на темы, которые предлагает сама жизнь. Это свободные ассоциации, об этом я не раз говорил. Это попытки нарисовать не какое-то сегодняшнее событие на «злобу дня», а попытки нарисовать срез времени в разных его проявлениях.

Железнодорожные заметки, продолжение

2007-10-22T06:35:02Z

Загогулина

После окончания медицинского института и получения диплома, где в графе «специальность» было обозначено «лечебное дело», меня ждало распределение. Стоя перед комиссией, я заявил, что хочу дальше учиться на психиатра, но выяснилось, что мест в ординатуру по этой специальности нет. Нужен был блат, а его не было тоже. Вот здесь и появился Сурен Сиропович: «Хотите путешествовать? Хотите плавать? Увидеть дальние страны, моря и океаны, пальмы...»

Дальше я уже не слышал. Я уже это все видел и уже куда-то плыл. И приплыл. В НИИ гигиены водного транспорта. Я все время вру, когда говорю, что работал в НИИ морской медицины. Просто это второе, придуманное мной название звучит романтичнее и суровее. Как-то по-мужски. А в первом случае огорчает унизительное для врача (все-таки лечебное (!) дело) слово «гигиена».

В общем, все в целом не очень гигиенично. А потом еще это название кандидатской диссертации, случайно попавшееся мне на глаза и запомнившееся на всю жизнь: «Гигиеническая оценка перегретого подсолнечного масла».

Правда, тошнит уже от названия?

В общем, я попал в НИИ ГВТ. Звучало это еще страшнее. Да-да, так и говорили, как подумалось: НИИ ГаВнаТе. Изучая физиологию труда капитанов дальнего плавания, я оказался в Архангельске 78-го года. Капитаны учились тому, как не столкнуться с другим судном в океане. А сталкивались они часто, особенно на тренажерах. Здесь-то я их как раз и обследовал.

А еще они писали в пробирки, которые я маркировал и отправлял в термосы с жидким азотом, предназначенные для хранения спермы быка-производителя.

Жил я в Архангельске у Тараса Григорьевича Шевченко. Нет-нет, это не шизофрения. Он был мужем тети моей жены. Выдающаяся личность. Бывший летчик-испытатель, в то время он был крупным областным начальником по газу. Неуемный мужик! Энергия валила через край. Он громко хохотал, громко говорил, улыбался всем ртом, показывая белые, местами золотые зубы. Всех обнимал, теребил, угощал. И пел. Причем петь начинал после первой рюмки, а потом и пить продолжал, и петь. Его репертуар был бесконечным и состоял из советских песен, которые я тогда не переносил, но действовал он на меня как удав на кролика, и, загипнотизированный, я ему подпевал.

В тот вечер мы все это проделали и он посадил меня в поезд Архангельск–Москва, щедро снабдив дефицитной рыбой: палтусом, омулем, сигом. «Провожающих просьба освободить вагоны». Поехали. А окно-то в купе закрывается не до конца. А за окном-то апрель. Проводница, как выяснилось, в соседнем
вагоне. Пошел искать. Нашел. В купе накурено, сидят проводница – здоровенная баба – и три мужика. Что-то пьют. «Садись к нам, борода» Это мне. Сбегал, принес рыбы: «Угощайтесь...» «О! Вот это да!» Стали расспрашивать, кто да что. Я в модных дымчатых в каплевидной оправе очках. Москвич. Врач. Интересно. «А спирт будешь? Раз врач, должен спирт пить! Ты ж мужик! Давай!»

Мне наливают в стакан тонкого стекла, что предназначен для знаменитых железнодорожных подстаканников, чистый спирт. До краев. Тишина. Кадр из фильма «Судьба человека». Медленно выпиваю стакан чистого спирта (даже сейчас страшно), периферическим зрением фиксирую, как меняются лица врагов. У них
отвисают челюсти. Я их сделал! Ставлю стакан. Встаю. Главное – дойти до купе. Вспоминаю, зачем пришел (сильно дует из окна). Что-то говорю проводнице, прошу ее как-то помочь. Она смеется. Цепляюсь с кем-то словами. Бац! Бац! Я получаю несколько раз в глаз, под дых и тихо отползаю. Все. Конец фильма.

На следующий день я проснулся с огромным фингалом под глазом и, о ужас, с разбитыми дымчатыми очками, которые были сделаны по фантастическому блату (1978 год!). Во рту – наждак. На душе – тоска. Стук колес синхронен стуку в висках. Спирт, спирт, спирт... Очки, они напоминают мне о том, о чем хочу как можно скорее забыть. Надо их срочно восстановить, они прикроют бланш под глазом, завтра же на работу в НИИ ГВТ. Где ты, моя Москва? Никогда я так не хотел в свой родной город.

Первое, что я делаю, войдя в квартиру, звоню мастеру. «Здравствуйте, можно Виктора Семеновича Кузина?» – «Виктор Семенович вчера попал под троллейбус... Похороны послезавтра». Да, ему не повезло вчера больше, но сегодня хуже мне.
Вот такая получилась загогулина, как сказал однажды любитель одноразовых троллейбусных поездок, но до той исторической поездки еще больше десяти лет.

bilzho @ 2007-10-19T15:47:00

2007-10-19T11:47:08Z

Ну вот, дорогие жжисты, я появился. Сам, живой, в живом журнале. После большой поездки, полной всяких впечатлений. Ну, во-первых, то, о чем уже написал в колонке в «Известиях». Про остров Капри. И там я немножко написал про проживание Горького на Капри и про приезды к нему Владимира Ильича Ленина. Я написал, к примеру, что Горький сменил там три довольно большие виллы…

А здесь хочу похлопать комментариям славного и в меру наивного жжиста radiotv_lover, который (или которая) считает, что Алексей Максимович жил на деньги, заработанные рассказами и очерками.

http://bilzho.mylj.ru/15851.html

Святая простота и жертва великого пиара. Даже не буду разочаровывать этого человека. Пускай так и думает.

Но если кто-то из знающих историю жжистов захочет ответить на этот вопрос, – на какие деньги жил Горький? – подробности были бы мне интересны.

И вот знающих историю мне хотелось бы спросить. Все-таки я окончательно запутался. Зачем же в начале 20 века банкиры спонсировали будущих революционеров, вкладывая в них огромные деньги? Что же это было такое, никак мне не понять. Хотя сегодня (и я в этой заметочке вскользь сказал) происходит то же самое: ничего не меняется.

Мой вопрос к читающим меня и моим друзьям-пиарщикам. Как вы думаете, по-моему, родина пиара все-таки Россия? Потому что, весь период, точнее вся история Советского Союза – это сплошной великий пиар (который тогда назывался пропагандой и агитацией). Если до сих пор люди во все это верят. Все-таки фраза «класть кашу на волосы», которая принадлежит моему больному, мне нравится гораздо больше, чем «вешать лапшу на уши». Скажу лишь несколько слов про то, что не поместилось в колонку.

В гости к Алексею Максимовичу приезжали практически все деятели тогдашней культуры, включая Шаляпина. Там они гуляли, кутили и просто отдыхали. Опять же, ничего не меняется. Ровно так же сегодня деятели культуры выезжают на корпоративные вечеринки к богатым людям. Это, в общем, замечательно, и я это всячески приветствую. Потому что иногда делаю это и сам, в смысле выезжаю. Но в каприйской истории, как я уже тоже сказал, раздражает слово «пролетарский» и слово «борьба». Если бы было просто написано – «приезжали отдохнуть, выпить и погулять» – было бы нормально.

Хотелось бы передать привет своему коллеге m_alexander, который сравнил мою заметку с «Клубом кинопутешествий».

http://bilzho.mylj.ru/15851.html

Я этому только рад, потому что это была замечательная программа, которую вел замечательный Сенкевич, с которым мне даже удалось однажды пересечься в Каталонии. Я даже с ним разговаривал, даже с ним выпивал, даже слушал его истории, и даже ассистировал ему для программы. Мы вместе с ним жарили в Каталонии на открытом огне лук, типа лук порей, не помню, как он точно назывался. Это вошло в тогдашнюю его передачу.
Но мне в то же время немного жаль, и, видимо, в этом виноват я сам, что мой коллега не увидел в этой заметочке такие темы, как «Русские за границей и, в частности, в Италии». Кусочек про другую, нетуристическую Венецию. И вот эта надгробная плита, о которой знают единицы… Тема пиара, о которой я уже сказал. И мне, кажется, кое-что еще, сугубо личное. Но это, повторяю, скорее всего, мои недостатки, а не недостатки восприятия коллеги-психотерапевта, которому желаю всяческих успехов и большое ему спасибо за слова.

А вот еще на Капри у меня возникал вопрос – Ленин был политиком, авантюристом или писателем? И кто у него был политтехнологом? Или им был он сам?
А еще – почему он все-таки дедушка? Совсем непонятно. Потому что сегодня он младше меня, а я себя дедушкой ну никак не воспринимаю.

Вообще, я думаю на эту тему довольно часто, и не могу понять, почему мы воспринимаем всегда Чайковского человеком старым, с седой бородой, когда он умер чуть-чуть за 40? Да и многие другие. По-моему, это тоже советский пиар и хрестоматийные портреты в учебниках по литературе.

И еще про поездку. С острова Искья и из Неаполя я прилетел в Венецию (о встрече с казахом написано в колонке). Из Венеции я уехал в город Роверетто, где огромный музей современного искусства и где открылась выставка современного искусства из коллекции моего замечательного друга Альберто Сандретти. О нем я расскажу как-нибудь отдельно. Это коллекция живописи и скульптуры, она занимает целый этаж этого музея. Работы -- с 50-х по сегодняшний день. Одно перечисление фамилий – это история неофициального искусства второй половины 20 века. И мне было очень приятно скромно «повисеть» среди великих. Ну вот, коротко о поездке. Думаю, что не раз какие-то кусочки еще будут всплывать.

Всем привет,
и будьте здоровы

Новая колонка в "Известиях" про поездку в Италию

2007-10-18T11:14:12Z

Алексей Максимович сменил там три виллы. Когда он работал, на спинке его стула сидел попугай, а в ногах лежала любимая собака. Так была написана, дорогой читатель, любимая всеми "Мать".

картинки. из новых

2007-10-17T09:53:45Z

Железнодорожные заметки - случайно утеряна хронология. Это продолжение истории про "Двух бойцов"

2007-10-17T09:23:58Z

Половое созревание

За четыре месяца работы рабочим в геологической партии в Средней Азии я сильно повзрослел. Во-первых, я видел «коммунизм», и не один. Едешь по дороге Казахстана, стрелка направо – «Коммунизм № 1»; едешь дальше, стрелка налево – «Коммунизм № 2» и т.д. Это совхозы, и я там был, кумыс там пил. Во-вторых, мне
исполнилось 16 лет, и я выпил полную алюминиевую кружку красного болгарского вина, что потом делал не один раз. В-третьих, я видел, как занимаются любовью в одном спальном мешке. А вот этого я не делал, мечтал, но не делал. В-четвертых, мне выписали первую зарплату, но денег не дали: «В Москве получишь!..» В-пятых, в Алма-Ате я загляделся на девушку и чуть не врезался в фонарный столб (явно повзрослел) и
выронил мороженое – фруктовое с орехами, в шоколаде, на палочке – и расплакался – в Москве же такого нет (нет, все-таки остался ребенком).

Но в общем я возмужал, отпустил челку до бровей, гордился первыми усами и расстраивался из-за первых прыщей. Вот таким я и должен был вернуться в Москву и продолжить учебу в 10-м классе. К платформе товарного состава уже прикреплена грузовая машина с крытым брезентом кузовом. Теперь-то точно знаю: «ГАЗ-51». В кузове – видавшие разные виды спальные мешки; штопаные палатки; закопченные кастрюли и мешки с остатками фасоли, лука, какой-то ненужной старой обуви членов экспедиции женского пола. «По дороге поменяете казашкам себе на еду, не везти же в Москву…»

Мой старший напарник, водитель и бывший зэк Костя Перов остепенился и не собирался пить так истерически и самозабвенно, как он это делал, когда мы ехали из Москвы. Обратно Перо ехал тоже другим. Он был влюблен в замужнюю повариху. Разлука и неразрешимость ситуации сделали его задумчивым и романтичным. Поэтому в дорогу он взял только шесть бутылок водки.

До свидания, Алма-Ата. На частых остановках к нам бежали казашки в галошах, а уходили, точнее уковыливали, в лодочках и туфлях на каблуках, которые их превращали в клоунесс. А у нас оставались мясо, рыба, кумыс.

Фасоль, правда, пришлось просто подарить – местные дамы считали, что это красивые камешки, а наши
аргументы, что если эти камешки сварить, то они станут не хуже картошки, их смешили.

Однако спустя трое суток стал подступать голод. Вокруг степь. Магазинов нет. Менять уже нечего. Стоим несколько часов. Перо почувствовал что-то своим профессиональным нутром. Вечером он мне сказал: «Давай я тебя подсажу. Посмотри, что в соседнем вагоне?..»

Я заглянул в маленькое оконце наверху. Вагон дополна был загружен кабачками. Операцией руководил Костя, он же стоял на стреме. А я работал форточником.

Мы раскочегарили примус, разлили по чуть-чуть. Я отрезал первую дольку, чтобы бросить ее в кипящее на сковородке масло… Немая сцена. В наших глазах – ужас и счастье, что в сумме дает недоумение. Кабачок на разрезе был кроваво-красным. «Это арбуз…» – тихо проговорил Перо. «Точно, арбуз», – попробовав, подтвердил я. Длинные, нежно-зеленые, ничем внешне не отличающиеся от кабачков. Ни до, ни после я не
видел и не пробовал таких арбузов.

На следующем перегоне я выкинул из вагона этих ягод штук двадцать. Перо прятал их и веселился – это была его стихия. Он меня уважал, а мне было почему-то приятно, но стыдно и страшно.

А арбузов я в Москву привез много, и мы с ними встречали Новый, 1970 год. Мог бы, конечно, привезти и больше, но…когда я проснулся на следующий день после ограбления вагона (а как еще сказать?), мне
показалось, что я на съемках фильма. Мы стояли на маленькой станции, которая была запружена людьми. Это были военные в выцветших гимнастерках, с перебинтованными головами и на костылях, а женщины в фартуках и косынках несли им банки с молоком, пирожки, миски с картошкой. Это кино я видел много раз.
Двое военных подошли к нашей платформе. Ловко перепрыгнули через ее борт, и мы поехали вместе. Костя достал арбузы, водку, они – хлеб. Мы выпили. Оказалось, что ночью нашу платформу присоединили на горке к военному эшелону, который шел из Семипалатинской области, где только что закончился военный советско-китайский пограничный конфликт.

Про остров Даманский все знали, да я и сам бросал в китайское посольство чернильные пузырьки, но вот про Семипалатинск не знал никто. Мы слушали рассказы двух контуженных лейтенантов и молчали. Мы продолжали взрослеть.

Колонка в "Известиях", правда, двухнедельной давности

2007-10-17T09:08:46Z

Лёня "подавал машину" вовремя. Приезжал он на ней из далекого Тушина, где жил вместе со своей мамой и моей "Волгой" цвета морской волны. Лёня всегда не то чтобы выходил, он выскакивал из машины, открывая двери мне, членам моей семьи и всем, кого он возил вместе со мной.

Железнодорожные заметки, продолжение

2007-10-17T06:20:02Z

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ ДЮКА

Я ехал в поезде Берлин–Брюссель. Мужской голос, объявляющий остановки на резком немецком, сменился на женский, журчащий по-французски. Паспорта никто не проверял. А жаль. У меня в паспорте стояла бельгийская виза, сделанная мне по большому блату моим другом Шарлем, в то время помощником посла Бельгии в СССР. Шарль говорил на 12 языках, разбирался в искусстве и музыке и был довольно остроумным. Его жена, скромная и очаровательная Диана, особа королевских бельгийских кровей, говорила только на
6 языках. Она водила экскурсии по Москве для жен дипломатов и изучала русскую историю. К
ним-то в гости я и ехал.

А еще они обещали мне помощь – отобрать мои картины у толстого буржуя Дюка де Тостера, бесцеремонно присвоившего их после моей выставки. Шарль сказал, что у него большие связи и что мы «наедем» на Дюка.

Позже я узнал, что Дюк находится в «черном списке» людей, с которыми в Бельгии не рекомендовано иметь дело. Я не знал и того, что папа Дианы – владелец тогда не известной в нашей стране пивной фирмы Stella Artois, в которой Дюк кем-то числился.

Прибыв в Брюссель, я сразу решил навестить нечистоплотного толстяка. Подходя к двери его дома и заглянув в окно ресторана, который располагался на первом этаже, я остолбенел. Мои картины украшали его стены. Проблему интерьера своего ресторана капиталист месье де Тостер решил просто. Он не мог предположить, что советский художник когда-нибудь вернется в Бельгию. Лицо повара Жана, увидевшего меня через стекло, выражало почему-то ужас. Потом Жан взял себя в руки и исчез. (А ведь он в первый приезд симпатизировал
мне!)

Я позвонил в дверь. Домофон сообщил, что Дюк де Тостер будет через 2 часа. Когда я вернулся, уже с Дианой, ресторан был закрыт, свет в нем был погашен, а картины со стен сняты. В дом нас пустили лица с кавказской внешностью. Или сицилианской. Мы с Дианой расположились в креслах в гостиной толстого Дюка, а он возлежал напротив на диване в рваной длинной арабской рубахе. Над ним на стене висел мой триптих, который заменил висевшее здесь до этого романтическое полотно XIX века.

Дюк хамил Диане и разговаривал с ней на «ты». Он сказал, что картины он не вернет, что за них отвечает его жена Жаклин, а ее сейчас нет. И долго не будет. Дурачок, он не подозревал, с кем я пришел. Когда об этом разговоре узнал Шарль, он рассвирепел. Дюк был уволен из фирмы. Что он сделал еще и кому звонил, не знаю. Но на следующий день и картины вернули. Кроме триптиха, который Дюк оставил себе. Мол, автор жил у него, и это, типа, плата за проживание.

Почему именно этот триптих оставил себе Дюк – загадка. Видимо, сюжет был ему близок. На первой части были изображены две амебоподобные особи мужского и женского пола. На центральной – они занимались любовью. А на третьей части она съедала его.

Жена Дюка Жаклин, изменявшая ему с венгром Аттилой, очередной раз лечилась от алкоголизма. Пробыв в гостях у Шарля с Дианой несколько дней, ночным поездом я возвращался в Берлин. В купе на 6 сидячих мест я был один. Закрыв глаза, я смотрел свое кино. На экране мелькали мои картины, лицо толстого Дюка,
удивленные круглые глаза повара Жана, довольные успешным завершением операции лица Шарля и Дианы.

Вдруг просмотр фильма был прерван громким немецким смехом, криками, звоном бутылок. Я открыл глаза. В купе входили пассажиры. Это были сильно пьяные, с дегенеративными лицами немецкие футбольные болельщики. На 5 свободных мест сели 8 человек. Пиво лилось рекой в прямом смысле. Пол был им залит слоем толщиной в палец. Уйти было невозможно не только потому, что к полу прилипали подошвы, – весь
вагон был такой. Весь поезд. Потом в купе появились еще 2 девушки. Итого 10 человек.

Закрыв глаза, я смотрел уже совсем другое кино. Сильна все-таки генетическая память. Немецкий хохот, свист, песни – это было уже кино про войну, а я – разведчик в тылу врага. Заснувший сосед положил мне голову на плечо. Я медленно опускал плечо, ниже, ниже, ниже, а потом резко вверх. Голова соседа подлетала, он просыпался и не мог понять, что произошло. И по новой, и по новой, и по новой…

Я был доволен – ухо у него было красное. Это была моя маленькая месть. Моя маленькая победа. Через несколько дней наступало 50-летие начала Великой Отечественной войны – 22 июня 1991 года.

Железнодорожные заметки, продолжение

2007-10-16T08:30:03Z

БРЮССЕЛЬСКИЙ КАПКАН

Это было странное время – конец 80-х. Кто во что горазд. Открывались какие-то новые, невероятные возможности – «новые горизонты» (отличный штамп). Советские художники вошли в моду. Я начал «красить» (так говорили профессионалы), именно «красить», а не писать, большие холсты, которые они же называли «лопухи». В мастерскую ко мне стали приходить покупатели.

Приходили и устроители выставок. Они увозили картины в разные страны мира. Как правило, с концами. Не возвращались ни устроители, ни картины. Где вы сейчас, мои «лопухи»? Кого радуете? Кого пугаете? Чьи интерьеры украшаете? Впрочем, один интерьер я помню очень хорошо, до мелочей.

Моя бойкая, свободно говорящая на английском и французском подруга-психиатр в это время одной своей стройной ногой уже была в бизнесе. «Бильжопка, значит так, едешь со своими картинами в Брюссель. Жить будешь там в богатом доме. Жена хозяина хочет сделать тебе выставку. Продашь картины, заработаешь… Давай собирайся!»

Бельгия! Это слово раньше я видел только на почтовых марках. Куда ты поехала, моя «крыша»? Я ведь еще не поменял рубли на разрешенные триста долларов. Я еще не купил билет на поезд. Я еще работаю психиатром в маленькой психиатрической больнице. Правда, мне положен отпуск. А в психиатрии
он, между прочим, 48 рабочих дней. Но это все мелочи.

И вот поздним вечером мои холсты мои нетрезвые друзья вместе с нетрезвым мной погрузили в вагон Москва–Брюссель. Холсты мои могли поместиться только в тамбуре, куда я все время бегал, волнуясь, не порезали ли их ради интереса, как у нас любят. Но поезд ехал за границу, и пассажиров это обстоятельство ко многому обязывало. Тем более что все, как и я, ехали туда первый раз.

Хозяином трехэтажного дома в центре, где мне предстояло жить, оказался толстый бизнесмен Дюк де Тостер. Чем он зарабатывал, понять было невозможно, но можно было догадаться, с кем он сотрудничал. В день,
когда я переступил порог его дома, туда как раз занесли весь тираж полного собрания сочинений Тодора Живкова, изданного этим толстым Дюком. Выход «бестселлера» совпал с отстранением его автора от бессменного руководства компартией Болгарии.

Меня за мои картины Дюк презирал и называл диссидентом. Наши чувства были взаимны. Его жена Жаклин,
которая и должна была устроить выставку, была алкоголичка с большим стажем. Как только Дюк улетал на несколько дней в командировку, она выписывала молодого венгра по имени Атилла, который ее трахал. В свободное от этого занятия время он со мной ходил по брюссельским музеям и поил меня бельгийским пивом на деньги, которые ему давала Жаклин.

Мы, как два представителя развалившегося соцлагеря, быстро нашли общий язык. Сын моих хозяев, шестиклассник Бриан, шантажировал свою мать. Он требовал, чтобы она покупала ему машинки с дистанционным управлением, угрожая ей тем, что расскажет папе о ее связи с Атиллой. Машинок в доме
было много. В общем, те еще их нравы.

Еще у Дюка на первом этаже был свой ресторан, в котором работал поваром француз Жан, но Дюк хотел переделать свой французский гусиный ресторан в русский. Не знал только, какой сделать интерьер. Жан ненавидел Дюка и тайком подкармливал меня. Так я знакомился с западным образом жизни, с удовольствием
нанося ущерб алкогольным запасам толстого и нечистоплотного буржуя Дюка.

Все было неплохо, вот только откладывалось и откладывалось открытие моей выставки. А мне уж пора было возвращаться на Родину. «А когда ты уезжаешь?» – поинтересовалась как-то поддатая увядающая Жаклин. И назначила открытие выставки за день до моего отъезда.

Я ехал в вагоне Брюссель–Москва. Я вез всем джинсы и кожаные куртки, купленные на рынке на сэкономленные деньги, оставив свои холсты на стенах холла брюссельского отеля «Астория», где накануне открылась моя выставка. Миф об акулах империализма тогда оказался для меня реальностью.

Продолжение следует...

Железнодорожные заметки, продолжение

2007-10-15T08:19:31Z

На Берлин

Я точно помню, что это был июнь 1991 года. Мы ехали в поезде Москва–Берлин. Мы – это я и мой друг, художник Басанец. В Берлине должна была открыться наша с ним выставка живописи. Вот поэтому-то частично в тамбуре, а частично в купе тряслись тщательно упакованные и по всем законам оформленные
на вывоз наши полутораметровые холсты.

На тыльной стороне каждого стоял фиолетовый штамп «К вывозу из СССР разрешено». Иначе говоря, никакой художественной ценности данное полотно не представляет. Это мы и объяснили в городе-герое Бресте
бдительному таможеннику. На что получили короткое заявление, обезоруживающее своей откровенностью («Я в этом вашем искусстве ничего не понимаю») и пугающее открывающейся перспективой («Так, берите-ка все свои картины и дуйте на вокзал. Там найдите Марью Петровну, она у нас эксперт»). Наши доводы, что «до отправления поезда осталось пять минут», а мы в последнем вагоне, и картин у нас два десятка, и они
вон какие большие, упали в пустоту.

Выгружать картины помогали все. Советские люди познавались в беде, но не советские носильщики, которых эта беда кормила. Мы влетели в зал ожидания. Я кинулся искать эксперта Марью Петровну, а Басанец стал распаковывать и расставлять картины. «А Марья Петровна пошла домой чай пить. Что она, дура, что ли,
целый день здесь сидеть? Сейчас ей позвоним, идите ждите».

Вдоль аккуратно расставленных картин ходили пассажиры, носильщики, буфетчицы, милиционер, несколько детей и другая вокзальная публика. Тут же возникла и живая дискуссия. «Это ваше?..» – брезгливо показывая на картины, строго спросил милиционер. «Мазня какая-то», – вынес приговор носильщик. «Да мой в первый класс ходит и то лучше может» – это буфетчица.

Страшная мысль, что в поезде остались все наши вещи, деньги и документы, появившись в мозгу, опустилась в область мочевого пузыря и завершила свое путешествие по организму, выделившись холодным и липким потом.

«Ну и чего? Вы эту мазню за границу везете? Лучше бы им нашего Шишкина показали или этого, как его, ну там еще Иван Грозный сына убил. Или который море рисовал», – топтала нас публика.

Эксперт Марья Петровна с барочной халой на голове появилась неожиданно. «Ну, что это вы здесь мне выставку устроили? Сворачивайте быстренько. Передвижники. Поезд из-за вас стоит. Несите все обратно».
Не глядя на картины, она поставила на бланк свою печать и вновь ушла пить чай.

…В Берлине мы жили в довоенном доме. Часть окон нашей квартиры выходила в двор-колодец. Хозяин квартиры, он же устроитель выставки, был русский. Жена его была немка. Жили они с детьми в другом
месте, а сюда Саша, так его звали, приходил со своим сыном только часа на два. Сын его играл на пианино, а Саша в это время на кухне тонкими ломтиками тайком от жены и от всего мира нарезал сало на подоконнике и
стоя, глядя в окно, его ел. Нет, не ел, он клал прозрачные срезы себе на язык и наслаждался их таянием. Сало он хранил в холодильнике на этой квартире. Это было очень интимно. Моцарт для сына, сало для его папы. Для обоих это была встреча с прекрасным.

На этой-то кухне 22 июня, отмечая 50-летие начала Великой Отечественной, мы с Басанцом сильно выпили и часов в 12 ночи, открыв окно во двор-колодец, стали петь «Катюшу», «Темную ночь» и «Подмосковные
вечера». Немецкие соседи, делающие нам замечания по малейшему поводу, в этот раз молчали.

Железнодорожные заметки, продолжение

2007-10-12T11:46:41Z

Железнодорожный узел

Я ехал в поезде Берлин–Москва. Я вез драгоценный груз и боялся таможенного досмотра. Вдруг таможенник сможет его у меня отобрать, ведь половину я скрыл от него. В сумках были спрятаны: двухкассетники – 2; кожаные куртки – 2; плеер – 2; джинсы – 3; кроссовки – 2; футболки – 5; конфеты разные, странные-иностранные – 6 кульков…
Все это было куплено на часть денег, заработанных мной от продажи картин. Попутчица, большегрудая перекисно-водородная блондинка, рассказывала мне о том, какая она была дура, что вышла замуж за немца. А он оказался лентяй во всех смыслах, да еще и без работы. И она вкалывает, как немецкая лошадь, и кормит его, а он сидит только у телека. Да еще и дочь на ней:
«Вот она, познакомьтесь. Анжелочка, поздоровайся с дядей».
Со второй полки свесилась пятилетняя мордашка.
«А мои коллеги немецкие медсестры говорят на работе только о новых моющих средствах и о том, где проводили и где будут проводить отпуск с семьей. Не то что мои разбитные сочинские подруги… Если бы вы знали, как я соскучилась по Сочи… Вот везу дочь показать маме и дочери – город-курорт».
Это был 1991 год. Я слушал ее рассказ и думал о грузе. И о том, как бы мне проскочить таможню. Знал ли я тогда, что один магнитофон сломается сразу, другой украдут на даче, да и дача через год сгорит со всеми этими вещами. Подчистую. До фундамента. А все мои «картинные деньги» уйдут на строительство такого же домика, чтобы затянуть родительские раны.
Дача-то была построена ими еще в 50-е, во времена садовых товариществ. А на дачу эту мы много лет не ездили, так как последние годы снимали дом в местечке Вызу, что в Эстонии. Там все лето жили мои родители с моим маленьким сыном и таксом Додоном. Да и мы с женой проводили там свои отпуска. Я – большой психиатрический, она – обычный советский. Туда и нес уже меня поезд Москва – Таллин. Один поезд сменил на другой и вез свои берлинские, описанные выше, подарки членам семьи.
Вызу – это место сегодня для меня по-прежнему одно из самых любимых. Там отдыхала московско-ленинградско-русско-еврейская интеллигенция. Море, сосны, пять вполне европейских кафе (сейчас уже можно сравнить, а тогда они казались чем-то из западных фильмов или болгарских, типа «Девушка из банка» со Збигневым Цибульским), один кинотеатр с коллективным просмотром французских комедий, разговоры о политике, прямые радиотрансляции съезда депутатов. «Какой-то появился Жириновский. Да ну его, это несерьезно. Глупости какие-то говорит…» – это интеллигентная преподавательница французского высказывает свою точку зрения знаменитому скрипачу, поедающему толстыми короткими пальцами малину (весь в малине). Вечером – теннис и бадминтон. Воланчик случайно закатился под дом. А там… склад пустых бутылок конца XIX – начала XX века. Первый хозяин дома, где мы жили, был таллинским капитаном дальнего плавания – эти бутылки он там складировал, видимо, тайком от жены. А теперь все они стоят в моей мастерской. Два рюкзака вывез. Знатоки поймут. Утром за творогом: «Надо же, сколько у них сортов, и всегда свежий…» А это дом Георга Отcа, как, вы не знали? А рядом в поселке Кясьму жила Анастасия Цветаева. И, между нами говоря, сегодня известный, а тогда просто мальчик-поэт Лев Рубинштейн приезжал к ней в гости. А вот там видите – Швеция…
Вызу – это как рай для меня. Все молодые, все живы и все полны надежд.
А что это за суета с утра 19 августа? Где переворот? Да ну, ерунда. Мы бежим в кафе. Оно вне расписания открыто. Оно битком. Все у телевизора. Водку и пиво дают не считая денег. И вот мы все уже в поезде Таллин–Москва.
Знал ли я тогда, что мы больше не вернемся в Вызу? Что рухнут многолетние связи, что в Вызу нужна будет виза? И что на будущий год из-за этого мы, нарушив традиции, все поедем на дачу, на которой не были много лет? И холодным летним вечером затопим печку, и дача сгорит, а мы чудом спасемся?
Нет, надо как-нибудь сесть в СВ поезда Москва–Таллин, выйти на станции Раквере и автобусом уехать в этот рай.

___________
Продолжим?

Еще мультик

2007-10-03T06:40:04Z

Железнодорожные заметки, продолжение

2007-10-01T13:35:47Z

Два бойца из НИЛЗАРУБЕЖГЕОЛОГИИ

Я до сих пор не могу понять, как мои родители могли мне в 15-летнем возрасте разрешить работать в геологической партии, но мы часто не понимаем собственные поступки, а что уж тут говорить о поступках родителей? Понять не могу, но очень благодарен. Это ведь важнее.
К платформе товарного состава крепилась грузовая машина с крытым брезентом кузовом. По-моему, «ГАЗ-51». Впрочем, я в машинах, тем более в грузовых, ничего не понимаю. В кузове лежали спальные мешки, палатки, кастрюли, баки для воды, какие-то ящики. В общем, геологический груз. Мне сказали, что я за него отвечаю. А за машину отвечает ее водитель – Костя Перов, или просто Перо. Костя три года отсидел вместо службы в армии, а почетной обязанностью ему Родина не разрешила воспользоваться потом. Да он и не очень хотел. Остальные члены партии НИЛЗАРУБЕЖГЕОЛОГИИ должны были прибыть на место назначения самолетом, а место назначения – город Чимкент – Казахская ССР. Аббревиатура НИЛ в сочетании с «зарубеж» и «геология» для меня звучала, как название реки, да и сейчас звучит так же. На станции Москва-сортировочная Перо не то, чтобы выпил, а упился до состояния алкогольной комы. Милиционер, поднявшийся на нашу платформу, чтобы проверить груз и документы у сопровождающих, решение принял сразу. «Так, машину снимаем, водителя в вытрезвитель...»
«А я?», – спросил я.
«А у тебя вообще еще паспорта нет...»
Тогда, как молодогвардеец на фашиста, смело и нагло я посмотрел на него и отчеканил:
«Я комсомолец! Даю слово, что доставлю груз (здесь милиционер посмотрел на тело Кости) и машину по назначению. Мы не можем допустить, чтобы экспедиция НИЛЗАРУБЕЖГЕОЛОГИИ, важная для страны, была сорвана!»
Милиционер отдал честь и лихо спрыгнул с платформы. Вскоре мы поехали. Это было удивительно – ехать по железной дороге под открытым небом, сидя в матерчатом кресле или в кабине машины, которая едет, но при этом стоит, либо спать в кузове, в спальнике. Последнее я и сделал.
На следующий день я ненадолго застал Перо трезвым. С одиннадцати часов он был уже готов. Состав то стоял, то ехал. Вокруг было родное Черноземье. Во время очередной остановки Костя решил пописать с платформы. Видимо, он считал, что струя, соединяющая его тело с Черноземьем, тверда, потому что он сильно наклонился вперед, но физика... физика – это серьезная наука! У меня мама преподавала физику. Я знаю!
Костя лежал лицом вниз, раскинув руки, как бы обнимая и охраняя описанный им только что участок родной
земли. Я соскочил с платформы, закинул руку героя себе на плечо и поднял его. Если бы у Пера была повязка на голове, то наша группа напоминала бы скульптурную композицию «Два бойца».
По составу прошла угрожающая судорога. Так бывало перед отправлением. Как я перевалил этот испачканный черноземом мешок через борт платформы, не знаю.
Через семь суток водка, взятая Пером с собой, закончилась, и он превратился в нормального циничного водилу. С утра до вечера он рассказывал мне про баб и зону, про зону и баб – это все, что он знал и видел в жизни.
Менялись географические зоны, а он про баб и зону. Мы проезжали мимо Аральского
моря, где местные бабы угощали нас печеными сазанами, а он про баб и зону. Спустя пятнадцать суток, ночью мы прибыли на станцию Чимкент-сортировочный. Было темно и душно. Мне захотелось чего-то чистого и белого. На душе было тревожно и грязно. Я дошел до станции, вошел в павильон, потом прошел по длинному серому коридору и уперся в дверь с красным крестом. Я постучал.
«Заходите», – услышал я. В чистом белом халате за столом сидела медсестра.
«Чего тебе?» – спросила она.
«Ничего. Можно я здесь немножко посижу?» –
«Чаю хочешь?»
Я пил чай с конфетами и очень хотел домой к маме.
Я начал взрослеть.

Мне всегда нравилось словосочетание «продолжение следует». В нем есть что-то железнодорожное. Куда-то ведь следует это продолжение. Вот и я объявляю в громкоговоритель:
«Пассажиры, будьте внимательны, продолжение следует!»

Мультик

2007-09-25T06:30:02Z

Это мои железнодорожные заметки,

2007-09-24T08:05:03Z

которые я ежемесячно пишу для журнала "СВ", которым руководит писатель Александр Кабаков, по просьбе которого, собственно, я и пустился в это литературное путешествие.

Дромомания или вагабондаж

Два этих красивых слова – психиатрические термины, обозначающие периодически возникающее стремление к перемене места, к поездам, к бродяжничеству. При появлении этого влечения, не раздумывая о последствиях, больной бросает семью, работу, учебные заведения; человек в этом состоянии оказывается на пристани, на вокзале и часто без денег едет куда попало.
Скитания продолжаются дни, недели. Это, конечно, из области психических расстройств, но в каждом перемещающемся из точки А в точку Б есть немного дромоманического. Уже в предвкушении путешествия, пусть даже недолгого и недалекого, меняется настроение. Появляется этакая смесь приподнятости, экзальтации и тревоги, а порой даже страха. Количество первой краски и второй в этой смеси обратно пропорционально возрасту. Чем «отъезжающий» моложе, тем больше первой краски или только первая, в старости – только вторая. А появляется такое настроение, потому что каждое путешествие – это впечатление, остающееся в памяти навсегда.

Мы идем по плацкартным вагонам ночью. Мы идем из вагона-ресторана к себе в купейный вагон. Смотреть на спящих на боковых полках сродни подглядыванию. Чувство неловкости и в то же время чувство любопытства.

Одни спят внизу. Ты смотришь на них сверху вниз, они беззащитны: дети, женщины, старики. Разные позы: от скромных до откровенных. Другие спят наверху, их лица на уровне твоих глаз, губ, носа, практически в интимной близости с твоим лицом. Запах одних быстро сменяется запахом других в этом общем запахе одеколона, пота, мочи, колбасы, яиц.

Вот мы в своем купейном вагоне поезда Москва–Ташкент. Мы занимаем весь вагон – агитбригада Второго
Медицинского института. В купе Извольский с Лактионовым стали играть на гитарах. Делали они это виртуозно. Первый – прямой потомок министра финансов Временного правительства Керенского, второй – сын известного советского художника («Письмо с фронта»). Оба были высокие и худые, с длинными и
тонкими пальцами. Были, потому что уже нет ни первого, ни второго. У Извольского были
голубые глаза и черная бородка.

Этот человек появился вдруг. Он без разрешения присел на краешек нижней полки. На нем была синяя майка и синие наколки. Полный набор: от торчащих голов Ленина и Сталина до портрета девушки на плече и змеи
вокруг меча. Он закурил вонючую гадость.Его пальцы были другими. В медицине это называется «симптом барабанных палочек», то есть концы пальцев были сильно утолщены. А ногти были в виде «часовых стекол» – это тоже медицинский термин. Два этих симптома – признак букета хронических болезней.

«Синий» сказал, что Извольский играет как дьявол и на дьявола похож. Он попросил его
сыграть полонез Огинского. Извольский сыграл. «Синий» заплакал. Он стал рассказывать, что отсидел в общей сложности лет двадцать. Все, конечно, по глупости и что сейчас он освободился и едет к маме в Бузулуки. Я запомнил название этого населенного пункта. Уж больно красиво звучит – Бузулуки! Да
и сама фраза «к маме в Бузулуки» – хороша!

Потом он принес откуда-то бутылку водки. Мы распили ее. Он что-то бормотал, Извольский с
Лактионовым что-то играли. Потом все разошлись по своим купе. Исчез и «синий».

Уже под утро поезд вдруг резко остановился. Я слышал спросонок какой-то шум за окном, какие-
то крики. Поезд тронулся, и я опять заснул. Часов в двенадцать дня мы сидели в том же купе и ждали чай. Проводник принес сразу 6 стаканов. Ловко, как умеют только проводники, поставил их на столик. «Слыхали, вчерашнего-то, ну, этого, что с вами сидел, сняли с поезда. Зажал в тамбуре разносчицу пирожков. Ну, та заорала... проводники его скрутили и сдали милиционерам. Поезд остановили и сдали». Я спросил проводника: «А в Бузулуках когда мы останавливаемся?» – «Часа через три. А тебе что там?» «Так, ничего, название красивое...» – ответил я.